До сих пор нет единого четкого определения, кто же такие поморы. Одни считают их отдельной этнической группой, сформировавшейся на территории современной Архангельской области; другие — русским субэтносом. Наконец, есть исследователи, утверждающие, что это прежде всего профессиональное, а не этническое объединение, сформировавшееся из обитателей бассейна Северной Двины, занимавшихся торговлей и кораблестроительством, — что-то вроде морских казаков.

В целом большая часть исследователей склоняется к мнению, что поморы являются потомками новгородцев, местных карел и выходцев из Ростова Великого, отправлявшихся на берега Белого моря для освоения территории с XII века. Суровый климат, отсутствие крепостного права, слабый надзор правительства — все это привлекало сюда людей особого склада характера. После раскола в Архангельской области образовалось много деревень беспоповцев, а местные диалекты русского языка иногда были просто непонятны жителям больших городов. Местные мореходы изобрели свой собственный компас, методику записи лоций и даже стороны света называли по-своему. Словом, жизнь здесь всегда была особенной, и откуда бы ни был родом человек, если он выживал в этом краю, то уже не оставался прежним.

При всей изоляции от «континентальной» России поморы постоянно контактировали с европейскими народами: норвежцами, шведами, англичанами, немцами. Свидетельств взаимного культурного обмена сохранилось множество. В музеях Северной Норвегии можно найти массу вещей, попавших в местные города и деревни от поморов: деревянная посуда и украшения, изделия из бересты, самовары, части поморских судов. Из Норвегии поморы везли домой не только рыбу, но и различные промышленные товары от одежды и тканей до механизмов и домашней утвари. Результаты этого обмена были настолько зримыми, что у поморов даже появилась частушка на эту тему:

«Море — наше поле» — говорили поморы. Они действительно были большими мастерами мореплавания, наверное больше, чем жители любой другой части России. Чтобы совладать с морями Северного Ледовитого океана, им пришлось многое изобрести и многому научиться. Прежде всего, кораблестроению. Главным учителем поморов в этой науке была природа. Строя свои корабли, они не прибегали к некому единому инженерному принципу (что, в частности, раздражало в их кораблях Петра I), а шли от материала. Вместо того чтобы гнуть дерево в паровой бане, для изготовления киля они искали корень дерева с необходимым изгибом и из него делали основу будущего корабля.

Установить четкую классификацию судов, строившихся поморами с давних времен, довольно сложно. В разных деревнях одним и тем же словом могли называть довольно различающиеся суда. И все же кое-что можно сказать наверняка. Самым примитивным судном, на котором поморы отправлялись на промыслы, была лодка-осиновка, она же долбленка, или стружка. Изготовление такой лодки было сравнительно простым, хоть и трудоемким. В растущую осину (также могла использоваться ель или сосна) вбивали несколько распорок. Дерево продолжало расти, растягиваясь естественным путем. Через несколько лет осину срубали, расширенная часть ствола становилась основой для долбленки. Из ствола вырубали, выдалбливали и выжигали лишнюю древесину, укрепляли борта шпангоутами, смолили. Вместо руля использовались весла.

Такая лодка была очень маневренной и быстрой; неудивительно, что подобные широко использовались по всему Северу. Впрочем, конечно, долбленки не были изобретением поморов. Лодки, построенные по такой технологии, были известны со времен неолита, их обнаруживали в Австралии и Африке, Америке и Европе. Схожий принцип лежал в основе создания пирог и каноэ.

В постоянной экспозиции Северного морского музея в Архангельске есть две лодки-осиновки; они, конечно, современные. Одну в 2019 году изготовил мастер Александр Казаков, а в состав коллекции она вошла в 2021 году, а другую сделал в 1997 году мастер Александр Бобин.

Осиновки были хорошим и надежным транспортом для небольших путешествий, но, если промыслы требовали уйти дальше, необходимы были совсем другие суда. Например, раньшина — парусно-гребное судно с двумя мачтами, на котором поморы отправлялись на промыслы за треской. Даль считал, что свое название судно получило потому, что именно на таких прежде всего рыбаки выходили ранней весной, как только вскрывался лед.

Подобная проходимость обусловливалась особой конструкцией раньшины: нижняя часть судна была яйцевидной, и, когда вокруг корабля сходились льды, его просто выталкивало наверх (схожий принцип лежит в основе конструкции ледоколов). Конструкция раньшины была упругой, потому что для строительства практически никогда не использовались гвозди. Отдельные наборные доски сшивались вицей — особым шнуром из перекрученного ствола молодого дерева или кустарника. Словом, в раньшине все было сделано так, чтобы она пережила даже самые суровые условия северного мореходства. В качестве шлюпок на раньшинах, как и на других крупных поморских кораблях, использовались осиновки.

Но, конечно, самые известные поморские суда — это коч, шняка и карбас. Часто различные по размеру (кочи в основном были однопалубными, карбасы, как правило, беспалубными), они имели немало общего. Поморы строили их без применения гвоздей, наборный корпус состоял из досок, которые сшивали между собой все той же вицей или конским волосом. Иногда борта карбасов дополнительно наращивали досками на случай, если судно будет сковано льдами.

Все эти разновидности судов возникли как следствие оторванности поморов от «большой земли». Добраться до Норвегии было проще, чем идти против течения реками и волоками в большие торговые центры на юге России. На кочах и карабасах поморы вывозили ворвань, канаты, шкуры, меха, мыло и мед. От норвежцев в живицах везли рыбу (больше всего — треску и палтуса), кофе и чай, одежду и стекло, серпы и косы. Эти связи с Северной Европой дожили до относительно недавних времен. Исследовательница Татьяна Шрадер из МАЭ РАН пишет в своей работе:

«На страницах архивных документов возникают имена поморов из различных мест Беломорья. Вот некоторые из них: братья Антуфьевы ходили в Норвегию всей семьей. Жили они в селе Мудьюжское, северо-восточнее г. Архангельска. Иван, Григорий, Пётр и Фёдор, владея несколькими судами, ходили сами или посылали туда кормщиков с командой. В 20–30-е гг. ХIХ столетия бывали они в Вардё, Гамвике, Берлевоге, Ботсфьорде, Вадсё, перевозя традиционно русскую муку в Норвегию и норвежскую рыбу в Россию. Встречаем имена Александра, Павла, Ивана, Василия Антуфьевых, в 1898 г. ходивших в Норвегию. <…> Хорошо известны были в Кеми купцы Норкины. До сих пор старожилы помнят эту богатую семью, крепкий дом которых находился на одной из главных улиц города. В начале ХIХ в. семья Норкиных, а именно: братья Фёдор, Василий, Антон, Иван, имели торговые сделки с норвежскими купцами Карлом Герсом, Христианом Якальсеном, Петером Ростом, Оге Акерманом».

Архангельск был местом, где добиться успеха могли не только местные, но и люди, прибывшие издалека, как, например, немецкий купец Вильгельм Брандт. Выходец из Гамбурга, сын портового брокера, он в конце XVIII века получил в наследство небольшой капитал и, узнав от знакомых о заманчивых торговых возможностях на Белом море, перебрался в Архангельск. Здесь он развернулся широко: сначала основал фирму «Брандт, Родде и Ко», занимавшуюся комиссионной торговлей, затем, заработав денег, решил открыть сахарный завод — он заработал в 1810 году.

Брандт рассудил верно. Он стал консулом многих европейских городов и стран, представляя их торговые интересы в Архангельске. Кроме того, он активно использовал свои семейные связи для привлечения новых партнеров и инвесторов. «Своему» немцу европейские банки и предприниматели доверяли больше, чем незнакомым архангелогородцам. На этом Брандт построил настоящую империю.

Одной из самых заметных архангельских фигур рубежа XIX–XX веков был купец Епимах Васильевич Могучий. Он родился в 1873 году в селе Кушерека, жители которого специализировались на строительстве небольших судов. Рано осиротел, еще ребенком попал в среду местного купечества. С юного возраста Епимах служил на разных кораблях, а вскоре обзавелся скромным капиталом и первым делом организовал небольшое дело: снабжал поморов-рыбаков наживкой для ловли трески и палтуса. Бизнес Могучего быстро пошел в гору — количество выловленной рыбы возросло на 100 тысяч пудов.